Пожарные успели отстоять часть ее бревенчатых стен, но баню решили не восстанавливать, потому что уже заканчивалось строительство другой бани, каменной. Рядом со сгоревшим строением стояла кочегарка, сложенная из кирпича. От огня она уцелела, но из нее вывезли котел и другое оборудование, и теперь этот домик стоял без дверей и без рам в окнах. Штакетник, окружавший двор бани, обветшал, кое-где его растащили, а сам двор превратился в пустырь, зараставший летом крапивой и лопухами. Среди этих зарослей вилась тропинка, которой мало кто пользовался и по которой теперь бегала с репетиций Луиза, торопясь домой. Вот здесь, между кочегаркой и обуглившимися бревенчатыми стенами бани, и собирались напасть на Луизу мстители. Свою информацию Хмелев закончил так:

– Они во всякую рвань хотят одеться, чтобы Луиза их не узнала, а на головы чулки натянуть, как в кино, которое сейчас идет. Я им говорю, что Луиза ни в чем не виновата, не такой она человек, чтобы директору записки показывать, я ведь ее с двух лет знаю, а они свое: "Она, мол, и тебе врет. Ты, – говорят, если не хочешь, можешь не участвовать, а если скажешь кому – тебе еще хуже будет, чем Мокеевой".

– Но ты все-таки Луизу предупредил?

– Ага. Только вы не знаете, она какая. "Спасибо, – говорит, – что сказал, а то я бы испугалась. А теперь я из принципа там пойду. Я палку хорошую возьму. Я, – говорит, – их палкой, а сама кричать буду, Взрослые услышат и прибегут. А ты, – говорит, – со мной не ходи, потому что у тебя нога". И ведь ее не отговоришь!

– Так-так! – со вздохом сказал директор. – И ты, значит...

– Я сначала решил, что с ней пойду, хоть у меня и нога... И тоже с палкой, конечно... А потом подумал, подумал и... – Хмелев помолчал немного и продолжал, почему-то понизив голос, глядя прямо в глаза директору: – Данила Акимович, ведь они Мокееву возненавидели, потому что ее отец... У вас из-за ее отца... Ну, вы же сами понимаете...