Директор резко откинулся на спинку кресла.

– Тьфу ты! Что за люди такие?! Да я же им третьего дня толковал, что она тут ни при чем!

– И я им тоже сказал, что наоборот. Мокеева очень переживает, что отец такое затеял, а они мне говорят: "Врет твоя Луиза! И тебе врет, и Акимычу".

– Ас чего они взяли, что она врет?

– Я вот их тоже спросил – почему? А они говорят: "Мы, – говорят, – теперь совсем поняли, что она вообще врунья и ябеда. Она отдала наши записки Акимыч... Даниле Акимычу и еще донесла, кто какую записку писал".

Директор поерзал в кресле, почесал подбородок.

– Так вот что я тебе скажу, Хмелев. Записки эти мне принесла Раиса Петровна. Она их в классе подобрала, когда все ушли. А кто какую записку писал – тут уж я сам догадался. По лицам. Ты понимаешь, как по лицу можно узнать?

Хмелев кивнул. Он уже нисколько не волновался. Он серьезно посмотрел на директора.

– Тогда, значит, Данила Акимович, вы виноваты.

– Я?

– Вы им сказали: "У меня разведка хорошо поставлена". Вот они и решили, что Луиза – она и есть эта самая разведка.

– Да-а! Здесь, пожалуй, моя вина, – пробормотал директор. – Так что, говоришь, они собираются с ней сделать?

– Крапивой отхлестать. В бане.

– В сгоревшей?

– Ну, не в той же, где моются. Скоро Данила Акимович был посвящен в план расправы над Мокеевой.

Луиза показала себя способной актрисой, играя в школьном спектакле. Руководитель "взрослого" драмкружка при районном Доме культуры пригласил ее на роль дочери одного из героев пьесы, чем Луиза и отец ее гордились. Спектакль готовился к областному смотру художественной самодеятельности, который был, как говорится, на носу, поэтому репетиции шли не только по субботам и воскресеньям, но и в будние дни по вечерам, и репетиции эти заканчивались после девяти часов. Мать Луизы ворчала, что дочь из-за них поздно ложится спать, поэтому Мокеева возвращалась домой не по улице, а через пустырь мимо бани, сгоревшей несколько лет назад.