– Так! Поправился, слава богу, – проговорил директор. – Ну, что скажешь?

Глядя на левую ладонь, Хмелев стал почесывать ее правым указательным пальцем.

– Данила Акимович, – забормотал он, волнуясь, – я вот... ну, значит, насчет этой... Мокеевой... Луизы Мокеевой... которая со мной по углям ходила... "Опять эта Мокеева!" – с тревогой подумал директор. Он поднялся, взял один из стульев у стены и придвинул его к столу.

– Ты давай все-таки садись. Разговаривать трудно, когда ты на пятке стоишь.

Хмелев сел, опираясь ладонями о колени, но красноречивей от этого не стал.

– Так вот эта Мокеева... Луиза, которая... Ну, значит, которая со мной по углям... Ну, и вот, значит...

Директор не вытерпел:

– Да не топчись ты на одном месте! Говори толком, что с этой самой Луизой?

– С ней разделаться хочут, – выпалил Хмелев и тут же поправился: – Не хочут, а хотят.

– Как разделаться? За что?

Описывать, как директор клещами вытягивал из Леньки информацию, будет слишком долго, поэтому я перескажу ее вкратце.

Оказывается, и мать Луизы и сама она очень рассердились на Мокеева, когда он стал писать жалобы на директора школы. Навещая каждый день Леню, Луиза даже плакала, говоря, что ей теперь стыдно появляться в школе, потому что там подумают, будто она заодно с отцом. Ее опасения оправдались, когда ей стали кидать записки. Она хотела рассказать об этом отцу, чтобы тот понял, как из-за него страдает дочь, но, к счастью, сначала рассказала о записках матери, а та объяснила ей, что отец и это использует против Данилы Акимовича. К концу своего рассказа Хмелев немного успокоился, и речь его стала более связной.

– Ну, вот, значит... Прихожу я сегодня в школу, а ко мне подходят... Ну, там... некоторые. "Мы, – говорят, – завтра Мокееву казнить будем. Примешь участие или у тебя еще нога болит?"