– Успокоилась, Морозова? – сказал директор, задвигая ящик. – Теперь давай подойди сюда.

Морозова подошла, все еще шмыгая носом, а директор подался вперед, положив на стол большие кулаки, и заговорил негромко, с расстановкой, поглядывая то на одного "писаку", то на другого.

– Значит, такой у нас будет разговор. Я знаю, что эти дипломатические ноты не вы одни писали, писал кое-кто еще. Пригласил я не всех, потому что кабинет у меня маловат, тесно будет. Знаю я также, по какой причине вы пошли войной на Мокееву, почти всем классом на одну. Я знаю, и вы знаете. Так что не будем об этом вслух говорить. Теперь, значит, я вам заявляю и даю в этом честное слово: Луиза Мокеева ни в чем не виновата. Ни перед вами, ни передо мной. А травить ни в чем не виновного человека – это, знаете ли, не годится. – Данила Акимович помолчал. – А отсюда следует: если такое дело будет продолжаться – нашей дружбе конец. И не только дружбе конец: буду наказывать. Крепко буду наказывать. – Директор опять помолчал. – Вот, пожалуй, и все. Теперь, как говорят в армии, можете быть свободными. До завтра!

"Писаки" молча двинулись к выходу, и последний очень осторожно закрыл за собой дверь.

Глава 3

На следующий день Даниле Акимовичу позвонил завроно и сказал, что отца Луизы привлекают к партийной ответственности за какие-то злоупотребления.

– Так что теперь, – закончил Лыков, – ему будет не до военных действий против нас и ваших педагогов.

Эту новость директор, конечно, передал Федору Болиславовичу. И неверующий преподаватель труда перекрестился.

– Ну, и слава богу! Только знаешь, Данила Акимович... ну его к бесу, этот летний клуб! Сидеть с этим народом на крылечке да лясы точить... Сам теперь увидел, что из этого получается. Ты им в шутку слово сказал, будто со взрослыми, а они его на свой лад обернули и тут же действовать начинают... И пиши потом объяснительные записки.